ящерка

Вангую!

Вот помяните моё слово, скоро раздадутся мерзенькие голоса о том, что Европа пострадала так сильно от пандемии потому, что она Гейропа. Если ещё не слышны они, голоса эти. У меня насчёт владельцев таких голосов нет никаких иллюзий, 6 лет тесно общалась с таким человеком в детстве на танцах.

ящерка

Плак

Все такие радостно рассказывают, что вот а тут сделали музыку бесплатной,и вот тут курсы, а вот тут кино! Всё для заботы о нас болезных, сидящих в карантине. А я вот думаю, что работу работать всё равно придётся, домашние дела всё равно останутся, подготовки к Лестнице просто немеряно и с каждым днём всё больше, и ещё весну очень не хочется профукать. И сейчас не до грибов, и в карантине будет не до них. Так-то.
(Хотя, замороженные с лета грибы как раз оказались в тему)

ящерка

Мор. Утопия оффлайн

Все как с цепи сорвались с этим коронавирусом. Может, люди наконец осознали, что такое грипп? Все кричат, что все умрут непременно без аппаратов для искусственной вентиляции легких.

ящерка

Люди, которые меня восхищают

Это пост не про каких-то конкретных людей. Это про тип людей. Тех, кто в этот вот 21 век умудряется творить что-то новое с нуля. Даже программный код уже скоро будет писать себя сам. Картиночек в интернете - завались (правда, большинство из них гэ). Не ведет блоги только стеснительный (как я). Но нет, у кого-то горит внутри огонь. Кто-то не разочаровался в человечестве. Делает, например, Театр живого действия. Может, только поэтому нас ещё и не накрыло астероидом каким-нибудь.

летчик

Владимир Гандельсман

15. Заказное кино

Рабочие в шапках-ушанках —
«Заводы, вставайте, шеренги…» —
из пламенных и неустанных,
впряженные в сталелитейные реки,
мы в утро выходим, зима,
скользи — вот земля! —
от трехпроцентного займа
к палаццо из хрусталя.

Черно-белый просмотр,
зерна воздуха на просвет,
тридцать пятый год, мотор,
гимнастерки, брезент,
бодреливая песня:
«Проверьте прицел, заряжайте ружье…»
Сердцу грозному тесно,
и в ушах — зов заветного эха: «Ужо!»

Мы люди, мы сплошь коты
Шрёдингера-Гитлера-Джугашвили,
живы и мертвы, я и ты,
одновременно. Мы — или-или.
Атом распадется, а покуда — здравица
с заупокойницей крутит шашни
и рубиновая загорается
на Спасской башне.

Воскресим же мертвых,
соберем, спасая честь, все племя
человеков. Прочь из комнат спертых,
преодолевая время
и пространства косность,
в синеву взлетая небосвода.
Звери выйдут проводить нас в космос
и вздохнут свободно.

Птицы хваль споют прощальную
и счастливую, как пролетарий,
рыбы заглядятся беспечально
на высокий планетарий,
на манящий Млечный —
сколько мы не покоряли лет его?
Как нам будет вечно,
как легко и фиолетово!

отсюда
https://magazines.gorky.media/zin/2020/2/stihi-iz-velimirovoj-knigi.html
ящерка

Про стихи

Раньше я с удовольствием читала чужие стихи, особенно любимых поэтов и поэтесс (это у меня Изварина, Фанайлова и Качалин, если что). А теперь почему-то читаю - и не прёт. Не включается фантазия, как она включалась раньше. Что происходит?

ящерка

Непредсказуемый холод в офисе

С тех пор,как я переехала в офис на Маяке, приходится привыкать к другому температурному режиму. И я пока не понимаю, когда в офисе будет тепло, а когда дубак. За окном совершенно одинаковые промозглые +-1, но внутри здания температура меняется непредсказуемо, то сидишь в зимних ботинках и чуть ли не в перчатках, то обходишься даже (!) без гетр. Примерно прикинула связь холода внутри с сильным ветром снаружи. Вот вы как это для себя понимаете, особенно мерзнущие девушки?

фиолетовый

ДЕВОЧКИ

1. Яська – золотое яичко

Яську дед бил-бил - не разбил,
Баба била-била - не разбила,
Папка бил-бил - не разбил,
Словно Яська золотое яичко в себе хранила.

А мамка не била, мамочка гладила по голове,
Мама говорила, что будет все хорошо.
Яська была золотое яичко, спрятанное в траве:
Кто-то увидел и бьет, а кто-то мимо прошел.

А когда хоронили маму, земля о крышку гроба стучала,
Яська нисколько не плакала, а только молчала,
А потом убежала все начинать сначала.

Катится по миру Яська, золотое яичко,
Хиппушка да гитаристка, птиченька-невеличка,
Феньками звенит да поет,
И никто ее больше не бьет.

А как замуж пошла, так плясали три дня,
Кто же Яську-птичку не хочет обнять?
А говорила мама, что будет ей кто-нибудь рад!
А говорила, что такое сокровище разглядят,
И возьмут на ручки, и отстранят от дел.

И он разглядел.

Бил он Яську, бил, - не разбил.
Бил он Яську, бил, - не разбил.

Яська, золотое яичко, лежит на пороге.
"Нет у меня сил, мама, для новой дороги,
Нет у меня сил, и нечего дать ему,
Любимому моему, суженому,
Чтобы было радостно, как вначале,
Чтобы не били и не кричали,
Почему меня нужно бить, я же добрая, мама, я ласковая,
Почему я вообще такая идиотская сказка?".

А он приходит и бьет Яську, бьет, да не разобьет.
Бьет ее, бьет, да не разобьет.
Он ее убивает, а она живая.

Приходил участковый Пал Михалыч, вздыхал. Яська чаем его поила.
Приходила соседка баб Люба, ругалась, чего, мол, живёшь с постылым.
Яська так говорила:
"Баба Люба, да какой же он мне постылый, он же мне начало, и конец, и мерило,
Вот я с ним поругалась, а вот помирилась,
Вот такую мне Боженька дал и ношу, и милость,
Чтобы я, Яська, золотое яичко, раскрылась,
И стала сокровище самое лучшее в мире".
И уходила баб Люба в свою квартиру,
И вздыхала, и качала она головою.

А Яська дверь за ней закроет, да воет, воет.

А из золотых яичек сокровища не получаются.
А выходит только обычная яичница,
И лежит Яська, словно яичко всмятку,
Только разметались волосы золотые
По красному полу, кровавому беспорядку,
Словно скорлупка осталась, а Яськи тут нет впервые.

И когда его уводили, он все озирался,
Глазом дёргал, ломал испачканные пальцы,
Где же Яська-птичка, Яська-сокровище,
Ведь не может быть, чтобы это все кровь вообще,
Ведь не может быть, чтобы Яськи не было.
И тогда он увидел небо.

А там солнышко, жёлтый круг - это Яська смеется.
"Я, - говорит, - была золотое яичко,
а стала целое солнце,
И теперь сколько ни тянись, не дотянешься до меня,
Не сумеешь поцеловать, не сумеешь обнять,
Не сумеешь руку поднять.
Пусть тебе поперек горла встанут мои непрожитые года,
А я теперь Яська-солнце, свободная навсегда!".

И тогда тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город.

2. Чудовища

Он говорит: в шкафах не живут чудовища.
Кира об этом знает давно еще.
Чудовище – это не взгляд из шкафа, не шорохи за окном,
Не те, кто скребется ночью из ванной, не те, кто просятся в дом,
Не те, кто тянет руки к босым ногам, когда бежишь на кровать.
Чудовище – это он.
И он выходит искать.

Кира слышит, как плачет на кухне мать.
Кира давно не плачет. Взгляд ее отрешен, Кира – вода в колодце,
Вода, вода.
Так до нее не добраться ему никогда.
Только сердце бьется.

К десяти годам понимаешь кое-какие вещи,
Становишься шаман в междумирье,
Становишься старый, страшный и вещий,
Призраком скользишь по квартире.
Потому что мама не умеет спасти,
Потому что он – конец и начало пути,
альфа боли и он же – ее омега.
Кира скользит мимо елок и первого снега,
Еле видимая, канет во тьму,
Раз за разом возвращаясь домой, к нему.

Ночью Кира откроет шкаф.
Откроет дверь темной ванной.
Откроет входную дверь.
Кира говорит: «Я тебя не боюсь,
Мне плевать, что ты за чудовище, что за зверь.
Просто если никто не заступится за меня –
Будь со мной.
Мне обещали, что будут хранить меня, но не хранят
Ни мама, ни боженька, ни домовой».

Он храпит в соседней комнате, простынь мнется.

Кира сидит у стены.
Кира вода, вода, вода в глубоком колодце.

3. Как тетка Любка к морю ходила

…а потом она говорила:
- так и жила.
мой-то пил, вот и я пила,
поколачивал, бывало, крепко, такая выпала доля,
ну и что, обычные же дела,
как у всех в нашей скорбной земной юдоли.
а теперь вот выдали два крыла.

и не в крыльях, конечно, дело,
а что стало так удивительно, невероятно, светло,
когда я шагнула из потрепанного тела
и вышла через невымытое стекло
в наш весенний, размытый дворик,
и подумала вдруг,
что я никогда не видела море.

понимаешь, никогда не видела море,
вообще никогда не видела море!

(господи, какие же мы смертные, хрупкие чуваки,
как наши души неприколочены и легки).

и вот она говорит:
- и тогда я вернулась в тело,
с печенью больной, с лиловыми синяками,
с селезенкой разбитой, и встала с кровати, на стульчик села,
и пошла своими ногами.
и так я шла, и мужика-то своего позабыла,
дни и ночи шла я, потрепанная кобыла,
то ли живая, то ли уже неживая,
шла по трассам, по указателям, шла на юг,
ни о чем на свете больше не переживая,
шла и несла на ручках мечту свою.

и дошла я до самого синего моря,
и села у этого синего моря,
и заплакала я у синего моря.

а потом уже встала, оставила тело
и прямо на небушко улетела.

и вот она так говорит, говорит,
и белым светом горит,
и нет у ней больше ни синяков, ни обид,
только синее море за ней, только синее море,
и такое оно большое, доброе и немое,
и у него ни конца, ни края,
и никто как будто никогда на свете не умирает.

***
когда они умирают,
они все становятся маленькими.
все эти битые-перебитые бабы в валенках,
все эти тетки со сломанными ребрами,
до конца остававшиеся слабыми, добрыми,
любившими своих алкоголиков.
когда они умирают – с синими следами на горле,
с переломанными костями, отбитыми почками,
они становятся маленькими любимыми дочками.
маленькими девочками, золотыми цветочками.
ходят они в варежках на резинке,
в цветастых косынках,
самые маленькие и любимые,
ходят по теплому саду,
и Господь ведет их за ручку,
и никогда он теперь их не бросит и будет рядом,
и погладит по голове, и даст конфету-шипучку.
ящерка

Про живопись и борщ

Я ж тут учусь рисовать. Вспоминаю былое, такскть. И вот что стала замечать: материалы — это действительно полдела. Профессиональная акварель действительно лучше пишет. В ней больше пигмента, соответственно, больше пигмента забирается на кисть. А чем больше пигмента на кисти, тем красивее его можно положить на бумагу. Ну и сами кисти тоже. Их надо чувствовать, а для этого, как ни странно, надо много перепробовать. И ещё: кажется, это самое искусство во многом ремесло. Мы привыкли говорить с придыханием «искусство!», а в этом нет ничего сверхъестественного, это как приготовление борща. Всё детство-отрочество-юность мне внушали, что готовить борщ очень сложно, формировали у меня ожидание, что я страшно заебусь и совершу невероятный подвиг, когда его, наконец, приготовлю. Ну и что? Приготовила. Ничего сложного, особенно, если дома на плите на умеренное количество порций. Может, и с рисованием так же? По крайней мере, для борьбы со страхом листа и кисти звучит, как план.

scull

И я был в Аркадии

Где очевидно могло сохраниться больше всего от догреческого субстрата? Ну конечно, среди пастушеского простонародья. Ни ахейцы, ни дорийцы в ходе своих завоеваний геноцидом-то в собственном смысле этого слова не занимались; да и технологий у них таких не было. Это означает, что знать и городское население сменилось, доминирующий язык сменился, культура развитой части общества сменилась сильно - а вот на окраинах и в глубокой сельской местности прекрасно продолжали жить старинные образы, культы и обычаи.

Пастушеская Аркадия только в позднейших поэтических опытах воспринималась как символическое блаженное место; для классических греков она скорее была архетипической глушью, забытой богами. Ну как. Большей частью богов она и впрямь была забыта. Именно поэтому там сперва выжил, а потом и пошёл оттуда распространяться по остальной Греции культ Того Самого Рогатого.

Пан - очевидный и явный древний верховный бог. Собственно, как его звали, мы тоже не знаем. Его эпитетное наименование означает "Всеобщий, Всехний" или попросту "Всё". Он настолько же природное божество, как Деметра (с её тоже очень общим и очень статусным именем) и он совершенно органично становится с нею в пару. Богоматерь отвечает за природу окультуренную, возлюбленную и возделанную; Всебог отвечает за природу дикую, вольную и бродячую. Деметра учит земледельцев, живущих у своих садов и пашен; Пан пасёт пастухов, уходящих со своими стадами далеко от дома, в дикие поля и предгорья с овцами и козами, в дремучие леса со свиньями. Конечно, он и сам изрядный скот по всей своей внешности и манерам; рога, копыта, шерсть, буйный и весёлый нрав.

Пану нравится всё, что связано с путешествиями и дикой землёй, он любит, когда бродячим людям хорошо. Он же и вдохновляет простую музыку флейты и барабана у походного или пастушьего костра; он же и любит простонародные танцы; он же и ненавидит разбой и грабёж (во время оно пойманных разбойников пастухи, царского суда не дожидаясь, резали на его алтарях, и ему было вкусно).

Но - ясное дело - лик, обращённый к людям, есть лишь один из его ликов. С другой своей стороны Пан - это сама Дикость, ему нужно время от времени уходить от людей в Лес и быть там Хозяином Леса. Тогда его голос меняется, его музыка становится атональной, и пробуждается та его суть, что жила здесь до того, как первый пастух приручил первую козу. Этот Пан - страшен. Когда из леса или ущелья раздаются в ночи или средь бела дня невыразимо пугающие звуки - просто сиди тихо, замри, замолчи, дай древнему богу побыть собою. Потом он вернётся и снова станет договороспособен; но если увидишь его вблизи, когда он Тот, Другой - сойдёшь с ума вернее, чем от дионисова опьянения.

С Дионисом Пан, к слову, дружен, и зачастую делит с ним веселье. Но он, конечно, гораздо добрее сам по себе. Хотя путями Вакха нередко ходят многие из его изначального народа.

А изначальный его народ - вообще не люди. Сами греки считали, что ещё до завоёванных ими пеласгов, до минойцев, до любого человека аборигенами и автохтонами Греции были истинные дети Пана, созданные по его образу и подобию. Фавны, конечно же, они же сатиры, они же паниски. Долгоживущие, невероятно музыкальные и танцевальные, скрывающиеся от людей в холмах и пещерах, крайне искусные любовники и страшные враги, если их разозлить - владеют тем же навыком насылать "панический" ужас. Иногда они подбирали детей, вынесенных в лес в голодные годы, и воспитывали их; иногда даже крали детей у смертных; такие себе греческие эльфы, просто с копытами. Самое позднее свидетельство о встрече с фавном относится ко временам римского диктатора Суллы. Его легионеры поймали фавна в лесу; но он категорически отказался разговаривать с римлянами, и пришлось выпустить его на волю.

Как и некоторые иные природные боги, Пан имеет потребность время от времени умирать и воскресать. Его положено искренне и громко оплакивать, а затем радоваться его возвращению. Умирает он обычно поздней осенью, и ненадолго: воскресает к жизни с первым весенним окотом скота. В тёплые годы может и остаться в живых - это, знаете, как спячка у медведей.

А ещё Пан и его дети неплохо вложились в формирование внешнего образа христианского Дьявола, но это уже совсем другая история, однако.